Человек, идущий по льду

Впервые я столкнулся с фотографиями Рагнара Аксельссона, когда — и я не буду это смягчать — был изрядно пьян. Мой старейший друг привез меня в Рейкьявик, чтобы отпраздновать мой 40-летний юбилей, и мы действительно отпраздновали. Вывалившись из бара в эфирное сияние исландского лета после полуночи, мы пошатываясь направились к общественному парку, чтобы… я не совсем уверен, зачем. Но в том парке, в рамках выставки уличного искусства, была выставлена серия фотографий огромных размеров, и среди них — лицо, лицо, которое видело многое, лицо Отца Времени — окутанное туманом и морской пеной — каким-то образом прогуливающееся среди нас. Мы с другом перестали невнятно бормотать и спотыкаться и просто застыли на месте. Мы не могли отвести взгляд.

С годами, по мере того как я всё лучше знакомился с творчеством Аксельссона, я понял, что его работы широко известны не только своей величественной красотой, драматизмом и интимностью, но и тем, что он одним из первых и неустанно обращал внимание на влияние изменения климата на ледники Гренландии. Но в ту пьяную ночь в парке я увидел нечто иное: эмоциональный пейзаж. Топографию одиночества в суровой самодостаточности древних отношений между человеком и морем.

Стремление Аксельссона снимать в самых отдалённых и суровых уголках Земли стало легендарным: он снимал во всех восьми арктических странах, неделями следуя за одинокими людьми по бескрайним ледяным просторам при температуре значительно ниже нуля, зачастую питаясь исключительно мясом тюленя. Это путь, на который отваживаются лишь немногие фотографы.

Так сложилось, что почти ровно через 20 лет после того дня, когда я наткнулся на фотографии Аксельссона в том парке, я поговорил с 67-летним исландским фотографом (известным также под псевдонимом «Rax») по Zoom о его увлечении, подготовке к съёмкам и невероятной приверженности делу «запечатления того, что вскоре исчезнет навсегда».

Этот разговор был отредактирован с целью сокращения объёма и повышения ясности изложения.

Билл Шапиро: Недавно я узнал о тебе одну вещь, которая меня удивила. Еы создал столько работ, снятых в труднодоступных районах Арктики, и написал столько потрясающих книг, что я полагал, будто ты занимаешься этим на полную ставку. Но все эти годы у тебя была основная работа. Ты проработал в газете 40 лет?

Рагнар Аксельссон: Сорок четыре года, и я получал удовольствие каждый день. Я ушёл только в марте 2020 года, за неделю до начала пандемии.

Шапиро: Что ты снимал?

Аксельссон: Спорт, извержения вулканов, политика, корабли, севшие на мель — всё подряд.

Шапиро: Я тут посчитал: Тебе удалось устроиться на работу в крупнейшую газету страны, «Моргунбладид», когда тебе было 18 лет. Так сколько тебе было лет, когда ты начал фотографировать?

Аксельссон: Мне было где-то восемь или девять лет. Мой отец был увлечённым фотографом-любителем. Он дарил мне книги по искусству и журналы «LIFE». Я был в восторге. Летом я проводил время на очень уединённой овечьей ферме в сельской местности — туда меня доставляли на самолёте — и именно тогда я начал фотографировать людей в их естественной среде. Именно тогда фотоаппарат стал моим другом.

Шапиро: Ты помнишь какие-нибудь конкретные фоторепортажи из журнала LIFE, которые заставили тебя сказать: «Я хочу этим заниматься!»?

Аксельссон: Мой отец познакомил меня с Юджином Смитом, Эрнстом Хаасом, Картье-Брессоном и всеми другими великими именами в фотографии, но он также очень любил Рембрандта, постоянно говорил о свете и показывал мне фотографии с великолепным освещением. Поэтому, когда я увидел фотографию Юджина Смита «Томоко в ванне» [которая появилась в фоторепортаже Смита «Минамата» в журнале LIFE в 1972 году], я подумал: Вау, какая же это прекрасная фотография! Это культовая фотография, которая изменила мир. Немногие фотографы способны на такое. «Сельский врач» [революционный фоторепортаж Смита из 28 снимков, опубликованный в журнале LIFE в 1948 году] — это великолепная история, а его военные фотографии были просто потрясающими.

Шапиро: Итак, ты работаешь на полную ставку в ежедневной газете. Как тебе удалось создать столь обширное и содержательное творческое наследие?

Аксельссон: Однажды я поехал в Африку по поручению газеты, огляделся вокруг и подумал, что там собрались все фотографы мира, чтобы делать одни и те же снимки. Поскольку я всегда интересовался полярными исследователями, я решил вместо этого отправиться на север, в холодные края. В редакции согласились отпустить меня [пофотографировать там несколько раз], но я хотел делать это чаще, а они не хотели. Поэтому я ездил туда каждый раз, когда у меня был отпуск. Я ездил туда снова и снова, снова и снова. Но это было дорого, а у меня не было много денег; я продал свою машину, только чтобы иметь возможность туда добраться.

Шапиро: Когда ты начал уделять особое внимание проблеме изменения климата?

Аксельссон: Я бы не сказал, что это моя основная задача. Я оставляю учёным право объяснять нам, что происходит и почему. Я же просто фиксирую изменения, происходящие в Арктике.

Шапиро: Ладно, но…

Аксельссон: Примерно в 1986 году я полетел в Каанаак в Туле — крошечную деревушку на побережье северо-западной Гренландии — и встретил там старика. Он стоял на улице перед своим домом, вдыхал воздух и говорил мне что-то на гренландском. Я не понял ни слова, поэтому попросил одного из местных учителей перевести: «Что-то не так», — говорил старик. «Большой лёд болен». Он говорил о ледяной шапке, о гренландском леднике. И тогда я подумал: «О, я должен это сфотографировать».

Шапиро: Итак, как ты к этому подошёл?

Аксельссон: Первый снимок, который я сделал, был с этим стариком, потому что я почувствовал, что должен что-то сделать — просто для себя… или, может быть, для того, чтобы мир увидел это позже. Но в конечном итоге именно поэтому я уволился из газеты: ледяной покров Гренландии тает со скоростью 30 миллионов тонн в час, и документирование всего этого — этих людей в их среде обитания, их образа жизни, их традиций — превратилось в своего рода гонку со временем, ведь всё это исчезает навсегда и никогда не вернётся. Морской лёд становится тоньше, и охотникам становится всё опаснее, поэтому маленькие деревни заброшены. Четырнадцать из них уже опустели. Это происходит. Ветер и непогода захватывают дома.

Шапиро: Звучит очень эмоционально…

Аксельссон: Мне кажется, будто я иду по страницам книги, которые большинство людей только читают. На восточном побережье Гренландии я побывал в некоторых из, пожалуй, самых отдалённых деревень в мире. Расстояние между деревнями составляет около 800 километров. Три или четыре года назад я услышал, что последний житель одной из деревень, Кейп-Хоуп, заболел — у него был рак — и собирался уезжать. Я отправился вместе с Хьельмером Хаммекеном, моим другом-охотником, которого я знаю уже 34 года, чтобы забрать старика, Йенса Эмиля, который переезжал в большую деревню, Иллоккортоормиут. Когда мы уходили, Йенс обернулся. В его глазах была печаль. Он боялся. Он сказал что-то — я всегда записываю то, что говорят люди — он сказал: «В Кейп-Хоупе больше нет надежды. Всё кончено». Когда он оглянулся, я сделал снимок и запечатлел выражение его лица.

Шапиро: Почему тебя так привлекает съёмка, как ты сам сказал, «границ обитаемого мира»?

Аксельссон: Когда вы отправляетесь на север Гренландии, охотники до сих пор носят одежду из шкуры белого медведя. Это словно путешествие на 100 лет назад. Арктика невероятно красива. Возьмите, к примеру, горы Роско [в Гренландии]. На Луне побывало больше людей, чем в этих горах. Горы Роско находятся немного севернее деревни Иллоккортормиут, где живёт мой друг, охотник Хьельмер. [Следующая книга Аксельссона, рабочее название которой «Охотник из Иллоккортормиута», посвящена Хьельмеру, которого фотограф снимает уже более трех десятилетий.]

Шапиро: Во многих твоих кадрах я ощущаю глубокое чувство одиночества, ощущение огромного пространства и крошечной жизни внутри него. Есть ли в одиночестве что-то, что тебя привлекает?

Аксельссон: Мне не нравится долго фотографировать в одиночестве, но, да, меня привлекает возможность снимать этих персонажей и людей в этой среде. Однажды я пробыл в пути пять недель — вокруг меня был только лёд — и через три недели я увидел пролетающий над головой самолёт. Я понял, что не знаю, остался ли кто-нибудь в живых на этой планете. Жива ли моя семья? Такие мысли нужно отгонять прочь.

Шапиро: Как ты готовишься к пребыванию в таком изолированном месте, к тому, чтобы провести четыре-пять недель на льду при температурах, которые… Насколько там холодно?

Аксельссон: Минус двадцать пять, а иногда и холоднее. Это по Цельсию. Но я, честно говоря, в неплохой форме. В этом плане я немного похож на Кита Ричардса. Я много хожу пешком, играю в футбол. Перед выездом я тренируюсь. Плаваю в океане.

Шапиро: Для выносливости?

Аксельссон: Нет, нет, чтобы почувствовать этот шок. Потому что когда ты там, ты прыгаешь с айсберга на айсберг, и если провалишься в трещину во льду и окажешься в океане, тебе нужно быстро выбраться. Если ты не готов к шоку от холодной воды, ты столкнёшься с неприятности. Там нельзя допускать ошибок.

Шапиро: Ты же не упал, правда?

Аксельссон: Три раза. Один раз — потому что я пытался спасти собак, которые провалились под лёд. Но меня сразу подобрали охотники. На улице было минус 25 градусов по Цельсию, а моя одежда была мокрой и тяжелой. Нужно было поставить палатку и сразу же укрыться в ней.

Шапиро: Были ли у тебя ещё подобные опасные ситуации?

Аксельссон: Я был на морском льду с охотником по имени Мадс Оле из Каанаака, и мы возвращались домой. Был очень холодный день. Солнце садилось, дул сильный ветер. Холод был пронизывающим, а с учётом ветра температура составляла минус 48 градусов по Цельсию. Я хотел сфотографировать его в действии, в его одежде из шкуры. Когда он остановился, чтобы поискать следы белого медведя, я увидел подходящий момент. Но на мне были большие варежки — это было как снимать в боксерских перчатках — и я не мог найти кнопку затвора. Поэтому я снял варежки. Мне потребовалось 10 минут, чтобы сделать снимок, и к тому времени мои руки стали совсем белыми. Потом они почернели. Я чуть не лишился большого пальца. Я спросил охотника, с которым был: «С тобой такое бывало?» Он ответил: «Нет, мы не дураки». Я до сих пор чувствую это; он до сих пор онемел. Врач сказал мне, что если палец снова замерзнет, я его потеряю.

Шапиро: И оно того стоило?

Аксельссон: Я смотрю на фотографию и думаю: «Я тебя ненавижу… но и люблю тоже», потому что мне удалось запечатлеть этот момент. Я чувствовал, что просто обязан это сделать. Ты проделал долгий путь, чтобы сделать эти снимки, поэтому нельзя просто расслабиться. Чтобы получить те фотографии, о которых ты мечтал, иногда приходится помучить себя.

Шапиро: А как тебе вообще удаётся снимать в таких больших перчатках?

Аксельссон: Это очень сложно. У меня есть такой маленький винтик, который я прикрепил к затвору, чтобы нажимать на него, так что он приподнят и похож на маленькую чашечку. В тот день он отвалился.

Шапиро: А когда ты упали в воду, что случилось с твоей камерой?

Аксельссон: Я всё испортил.

Шапиро: Сколько камер ты обычно берёшь с собой?

Аксельссон: Три или четыре, но в основном я использую одну или две. В основном — «Лейки». Я никогда не пользуюсь длиннофокусными объективами. Я подхожу к людям вплотную. Мои ноги — это мой зум-объектив. Но в такую холодную погоду с камерой нужно обращаться очень осторожно. Камеру в палатку не берут, потому что там теплее и объектив запотеет.

Шапиро: Так чем ты занимаешься?

Аксельссон: Можно хранить объектив в полиэтиленовых пакетах, а потом приносить его с собой, а можно оставлять на улице. Конечно, в такую холодную погоду батареи в камере быстро разряжаются. У меня есть зарядное устройство на солнечных батареях, но я всегда беру с собой плёночные камеры — я обожаю снимать на плёнку, — хотя сейчас я использую цифровые камеры чаще, чем раньше. Знаете, съёмка на плёнку по-прежнему вызывает восторг, а просмотр снимков — это как открытие подарков на Рождество. Я провёл в фотолаборатории более 15 000 часов, но до сих пор задаюсь вопросом: «Удалось ли мне запечатлеть этот момент?» Сейчас все смотрят на экран своей камеры и могут сразу увидеть, получился ли снимок. Мне это не очень нравится, потому что, глядя на экран камеры, ты упускаешь другой кадр.

Шапиро: Помогает ли плохая погода делать лучшие снимки?

Аксельссон: Это то, что мне нравится больше всего. Это приносит наибольшее удовлетворение. Иногда в такую погоду очень сложно фотографировать, но если люди находятся на улице, они сосредоточены на том, что им нужно делать, и поэтому удаётся запечатлеть ситуацию в момент её возникновения.

Шапиро: Ты занимаешься этим уже давно. Какой урок ты извлёк за это время?

Аксельссон: Я познакомился с Мэри Эллен Марк, когда мне было 19 или 20 лет, на одном из её мастер-классов. Однажды я что-то фотографировал, а потом опустил камеру. Она спросила: «Почему ты остановился?» Я ответил, что снимок у меня уже есть. Она посмотрела на меня и сказала: «Нет, у тебя никогда не будет готового снимка. Продолжай снимать». Примерно семь лет спустя мы с моим другом Хьельмером, охотником, возвращались домой после трёх недель, проведённых на морском льду, и было очень холодно. Я пытался запечатлеть его, когда он оглянулся. Я думал, что снимок у меня в кармане, и мне было холодно, поэтому я убрал камеры. Тогда я вспомнил, что сказала Мэри Эллен: Продолжай снимать. И я разговаривал с ней, как будто она была рядом. «Ты знаешь, как здесь холодно, Мэри Эллен?» А она ответила: Мне все равно. Продолжай снимать. Так что я ругался от холода и снимал.

Шапиро: И что?

Аксельссон: И именно тогда я сделал ту самую фотографию. Потому что снимки, которые, как я думал, у меня были, не запечатлели нужный момент. Так что я ей благодарен за это, потому что иначе я бы не сделал тот снимок, который для меня особенно важен, поскольку он раскрывает Хьельмера как человека. Когда мы были на морском льду, он всегда стоял на вахте. Он мог заметить белых медведей, которых я даже не видел.

Шапиро: Подарок от Мэри Эллен.

Аксельссон: Мэри Эллен была хорошим учителем и прекрасным другом.

Шапиро: Когда я смотрю на твои фотографии, я вижу удивительную взаимосвязь между людьми и окружающей средой. Когда ты компонуешь кадр, на что обращаешь внимание в первую очередь — на человека или на место?

Аксельссон: Я обращаю внимание на выражение их лиц, но при этом очень внимательно слежу за окружающей обстановкой. Я стараюсь просто позволить событиям развиваться естественным образом. Я занимаю нужную позицию и жду подходящего момента.

Шапиро: Какие факторы должны сойтись, чтобы картина имела успех?

Аксельссон: Это очень сложный вопрос!

Шапиро: Я знаю.

Аксельссон: Ты злой!

Шапиро: Да.

Аксельссон: Ладно, для меня удачный снимок — это тот, который несёт в себе какой-то смысл. Как на фотографиях Юджина Смита. Это… это… это как будто они живые. Это момент, который он запечатлел, но это ещё и свет, который в них есть. Для меня это выражение лиц людей и свет.

Шапиро: Ты не снимаешь в цвете. Почему?

Аксельссон: Ну, там нет цвета. Только белый и синий. Мне нравятся чёрно-белые фотографии благодаря Юджину Смиту, а также потому, что я люблю находиться в фотолаборатории и наблюдать за тем, как происходит волшебство при проявке снимка. Для меня чёрно-белые фотографии просто выразительнее, в них меньше отвлекающих факторов. Да и я, в общем-то, упрямый человек.

Шапиро: Я хочу спросить тебя ещё об одной фотографии. Это первая твоя фотография, которую я увидел, и которая меня зацепила: бородатый мужчина, отворачивающийся от бурного моря. Композиция нетрадиционная и…

Аксельссон: Так просто получилось. Гудйон Торстиенссон был фермером, и я уже некоторое время его фотографировал. Мы спустились на пляж, потому что он искал норку, которая убивала его гаг. Он был в ярости из-за этого. В воздухе висел туман, и я ждал момента, когда волны будут биться о скалы, и я ждал его выражения лица и той ярости по отношению к этой норке. И вдруг всё сложилось, и получился необычный кадр.

Шапиро: Я даже не могу сказать, сколько раз за эти годы я видел эту фотографию.

Аксельссон: Эта фотография многое изменила для меня, потому что вдруг люди начали обращать внимание на мои снимки. Это было как будто я оказался в группе «Битлз» — это была бы моя «Yesterday», понимаешь, хит. Но потом приходится писать новую песню и двигаться дальше. У меня есть друг-фотограф, и он говорит мне: «Когда мы выходим, у нас всегда получаются хорошие снимки». А я такой: «Что? У меня никогда не получаются хорошие снимки!» Я стараюсь сделать хороший снимок. Но, знаете, на это уходит вся жизнь.

Посмотреть другие фотографии и книги Рагнара Аксельссона можно здесь.

Беседу записал Билл Шапиро
Сентябрь 2025